Гефсимания, склон Елеонской (Масличной) горы. Кладбище у русского храма Марии Магдалины, возведенного в память об Императрице Марии Александровне. «Благословенно Твое Имя, Мария», – так к ней в своих письмах всегда обращался ее свекор царь Николай I. На погосте скромная могила с православным крестом из металла. Аскетичная надпись гласит: «схимонахиня Александра, 1969». Над захоронениями у долины Кедрон ветер кружит и напевает: «…возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его» (Еккл. 12:7).
На могилу Иерусалимские Свято-Елисаветинские сестры милосердия возлагают цветы, иеромонах Федор (Кирице) с кадильницей в руках произносит: «Благословен Бог наш… Упокой, Господи, души раб Твоих, Александра, схимонахини Александры, Елены…»
Схимонахиня Александра, в миру Ольга Николаевна Глазунова, прибыла в Святой Град в июле 1960 г. в составе седьмого паломничества, организованного епископом Мефодием (Кульманом). За десять лет до этого, в ноябрьском Париже, стоя на коленях пред митрополитом Владимиром (Тихоницким), она выразила глубокое желание зова души «перейти от обыкновенной добродетельной жизни к совершеннейшей». Возведенная сыном священномученика экзархом Константинопольского патриарха в тайные монахини в миру, для окружения она оставалась вдовой композитора.
В Святой Град паломники плыли кораблем, потом долго добирались в тогда еще иорданский Иерусалим автобусом. Из греческого монастыря в Вифании, где инокиня Александра изначально поселилась, она позже переедет в Старый Город. Монахиня-иконописица Сергия (Трофимова) будет сдавать ей несколько лет внаем свою просторную келью в маленькой иерусалимской обители св. Евфимия. Келья не напоминала келью в прямом смысле слова. Это была часть отдельно стоящего дома - две комнаты с высокими сводчатыми потолками, между ними подсобные помещения. Родные сестры, монахиня Сергия и послушница Анастасия (Трофимовы), долгие годы прожили в каморках небольшой хижины, выстроенной из досок их духовным отцом игуменом Серафимом (Кузнецовым). В оливковой роще у монастырской ограды на территории резиденции патриарха Святого Града на горе Елеонской в Малой Галилее одну часть домика занимал о. Серафим, во второй жили сестры. После кончины игумена, вывезшего поездом тела убиенных Алапаевских мучеников в Китай, Иерусалимская патриархия попросила сестер освободить жилище и взамен предложила в пожизненное пользование кельи бывшего подворья лавры св. Евфимия. Инокиня Сергия хорошо играла на скрипке, как гласит молва, тревожные звуки инструмента не радовали некоторых обитателей плотно заселенных помещений маленького монастыря. Сестры переселились в Горненскую женскую обитель в нескольких километрах от Иерусалима, где масличные сады на территории из более двухсот пятидесяти тысяч квадратных метров позволяли скрипке, нежно заглядывая в небеса, плакать. Одну просторную комнату с подсобными помещениями в монастыре св. Евфимия с. Сергия Трофимова и сдала м. Александре Глазуновой, вторую, побольше, сохранила за собой как мастерскую, где иногда писала святые образы для храмов Иерусалимской патриархии и обучала иконописи.
О «неоскудевающей руке дающей» молва ширилась быстрее любого сказания. Иерусалимская патриархия предложила инокине Александре келью с небольшим садиком пред ней на подворье в Малой Гефсимании, прямо напротив входа в храм Гроба Господня.
В Святой Град монахиня Александра увезла с собой огромный багаж воспоминаний о супруге, живой образ Глазунова ежедневно воскрешал в ее памяти.
Повернуть время вспять невозможно, возвратить памяти прошлое – однозначно осуществимо. В ушедшем нет больше пульса и ритма, нет ярких красок, оно бездыханно, однако его выразительная черта – стержень величия и достоинства былого – не покрыта ржавчиной, пеплом праха…
21 марта 1936 года, 8 утра. Клиника в районе Пари-Нёйи (Paris-Neuilly) французской столицы под звучащим в надежде названием Вилла Боргезе. Тихо и мирно, на руках дежурившей у кровати всю ночь супруги Ольги Николаевны, в присутствии дочери Елены, оболочка с душой Александра Константиновича Глазунова покинула здесь земное, полное музыки бытие длиною в семьдесят лет. Сена, размывшая в своих водах прежнее имя Секвана, несгибаемым безразличием убаюкала в колыбели волн последние мысли «РУССКОГО САМСОНА» - эпитет, дарованный ему в музыкальном крещении историком искусств Владимиром Стасовым.
24 марта, 10 утра. Кафедральный собор св. Александра Невского в Париже. Заупокойная литургия и прощание с Александром Константиновичем. В этом храме венчались Пабло Пикассо и балерина Ольга Хохлова, здесь были возложены венчальные венцы на головы Ивана Бунина и Веры Муромцевой, под его сводами отпевали весь цвет русской эмиграции. К большому митрополичьему хору под управлением Н. П. Афонского присоединились оперный певец и церковный композитор Николай Кедров, оперные певцы Александр Мозжухин и Иван Денисов. Митрополичий хор Афонского славился эффектной, виртуозной манерой вокального искусства и был очень популярен. Он пел не только в храме, но и в многочисленных концертах, исполняя духовные произведения Чайковского, Рахманинова, Гречанинова, Архангельского. Об этом коллективе певчих Глазунов писал: «Митрополичий хор Александра Невского собора в Париже обращает на себя всеобщее внимание, несмотря на свою немногочисленность, превосходным качеством голосов, умело подобранных. Все члены хора, между которыми немало солистов, в совершенстве прошедших школу пения, обладают высокою музыкальностью и руководимы большим и опытным знатоком искусства церковного пения высокоталантливым Николаем Петровичем Афонским, сумевшим поставить дело на должную высоту. В силу этого становится понятным, почему исполнение хора отличается мощною звучностью, художественной законченностью, богатством оттенков и вдумчивым музыкальным пониманием. Специализировавшись на церковной литературе, митрополичий хор с успехом исполняет и светские хоровые произведения».
Церковь переполнена, перед входом более сотни личностей музыкального мира и почитателей. Проводить в последнюю дорогу «эпоху взглядов и принципов „Могучей кучки“» пришел весь балет Монте-Карло во главе с примой-балериной Верой Немчиновой и хореографом мировой славы Михаилом Фокиным; солисты и солистки Русской оперы в Париже и ее директор — князь Церетели; в полном составе Русская консерватория в Париже, возглавляемая ее председателем — князем С. Волконским, бывшим директором Императорских театров; Российское музыкальное общество во Франции и его глава Н. Алексинская; Председатель «Императорского Русского Музыкального Общества», в эмиграции «Русское музыкальное общество за границей» (РМОЗ), принцесса Елена Саксен-Альтенбургская. С большой гирляндой стояла делегация лейб-гвардии Измайловского полка. С упокоенным его связала крепкими узами сочиненная в 1912 г. покровителем полка Великим князем Константином Константиновичем пасхальная драма по библейским мотивам «Царь Иудейский». А. К. Глазунов написал к ней музыку и дирижировал оркестром на премьере в Императорском Эрмитажном театре. Роли в этой драме исполняли сам Великий князь Константин Константинович, его сыновья Константин и Игорь, как и офицеры «Измайловского досуга». Таким образом, впервые в русской музыке средствами симфонического оркестра и хора была воплощена трагическая концепция «страстей Господних». Отметим, что и образ Спасителя, и крестный ход, и воскресение существуют только в музыке к спектаклю как символические, воображаемые картины. Однако недалек час революции, в СССР пасхальную драму постигнет время забвения. Веяния красного флага над страной сделали евангельский сюжет, описывающий события Страстной недели, неприемлемым в новой музыкальной жизни. «Фигурой умолчания» в советскую эпоху стал и автор пьесы Великий князь Константин Константинович, незаслуженно «вычеркнутой» оказалась и музыка Глазунова к «Царю Иудейскому». Ее забыли на долгие годы.
У гроба в переполненном парижском русском храме ряд известных французских дирижеров, композиторов и музыкантов: Марсель Дюпре, Шарль Видор, Эжен Биго, Анри Рабо, Адольф Бошо, Анри Кэн, М. Шамье. На отпевании не было блеска бриллиантов и рубинов их прошлой жизни, однако они отражались в именах присутствующих. Пред упокоившимся с советским паспортом маэстро в соборе Александра Невского склонили головы не только ушедшие в эмиграцию князья Вяземские, Гагарины, Оболенские, Трубецкие, десятка два графов и баронов, но и титулованные писатели, художники и актеры: Н. Тэффи, А. Седых, Медея Фигнер, Серж Лифарь, С. Жаров, А. Бенуа, Н. Плевицкая. В былой военной выправке среди бывших министров и депутатов Государственной Думы стояли генерал Е. Миллер, адмиралы М. Кедров и П. Муравьев, как и французский вице-адмирал, бывший морской министр Мари-Жан-Люсьен Лаказ.
Под пение «Святый Боже» гроб с телом из церкви вынесли друзья и почитатели композитора, он был доставлен на кладбище Нуво Симетьер, де Нёйи (Nouveau Cimetiere de Neuilly). Согласно последней воле почившего, погребение состоялось в присутствии семьи и близких друзей.
Парижская эмигрантская газета «Последнiя новости» опубликовала статью-некролог уже известной тогда журналистки и писательницы Нины Берберовой (29.03.1936):
«...Он был единственный из тех, кого я имела счастье видеть, кто знал Чайковского, будучи вполне взрослым человеком, кто пил с ним у Палкина на ты, кто видел его в трудные минуты жизни. Они ехали вдвоем по Невскому на извозчике, ночью, после Шестой симфонии, и Глазунов молчал, потому что имел право не льстить Чайковскому. Он говорил о том, как Лядов («милый, очаровательный, умный, дорогой мой друг») и он, Глазунов, одно время были в Чайковского «влюблены», — он казался им самым «волшебным», волшебнее «наших всех ... На прощание он протянул мне прекрасную руку и улыбнулся серьезным лицом и смотрел внимательными глазами, как я спускаюсь с лестницы».
Всю жизнь Ольга Николаевна и дочь Елена будут презирать Берберову, однозначно талантливую, однако черное перо в ее руке скрипело частенько «секретами дамских гаданий на кофейной гуще», выдаваемых с ее легкой руки за истину. Легко могла отказаться от ею же опубликованного, мол, не так поняли; могла как приукрасить одни образы, о которых писала, и так же предвзято очернить другие. К большому огорчению живущих «ухом на ветру», странные фантазии Берберовой обсуждать не будем, не ей посвящена статья.
В память об Александре Константиновиче Глазунове 24 марта в зале «Плейель» под покровительством французского генерала Марио пел Донской казачий хор С. А. Жарова. Доход от концерта предназначался в пользу Зарубежного союза русских инвалидов.
Рожденные под небом Франции струнные квартеты Александра Константиновича станут предвестниками созданных внутренним миром «Русского Самсона» «глазуновских звуков» органа и саксофона. Именно он проложит дорогу в мир классической музыки благородному, глубокому и «певучему» тембру основного инструмента джаза.
Смотреть на закат и подойти к закату – противоположные измерения. Радуга прожитых лет рассеивалась, иссякла жажда заглядывать в завтрашний день, две стези вели к околице, где изгородь гнала мысли в обратную сторону. «Право приоритета» было отдано воспоминаниям, делящимся на «быть и было», а где-то рядом вялым лебедем проплывал символ слова «будет». Среди колыбельного воркования французской речи в парижском XVI округе на rue Bois le VentГлазунов отрывочно и фрагментарно вспоминал трехвеховую объемную жизнь: дореволюционную - время взлета творения и созидания; советскую, когда рушились старые идеалы и быт, шла беспрерывная борьба за выживание консерватории и ее студентов; и годы эмиграции с тревожными думами: «как русский, я очень страдаю, что нет родины и приходится скитаться вне ее без определенной цели»…
Ежедневно, часами монахиня Александра сидела на скамейке у Распятия на Голгофе, молясь за доченьку Леночку, за ушедшего в мир иной супруга, родных, за младенца Сергия. Но кто он, этот малыш, выведенный старательно ее рукой во всех записках об упокоении и помянниках? Ответ нам дает одно из писем к дочери Елене: «Вчера был день ангела моего малютки Сережи, была в церкви Алек. Невского, молилась за всех и просила помощи Божией Сергея Радонежского…»
Дочь Елена и зять, немецкий писатель Герберт Гюнтер, неустанно упрашивали ее написать воспоминания об Александре Константиновиче, однако получали почти один и тот же ответ:«...ты просишь, моя Леночка, прислать фотографии и что-либо написать о нашей жизни с Сашей... Конечно, моя Леночка, надо помнить, что врагов завистливых у нас с тобой много, гадостей писать и говорить будут много. Часто мне хотелось тебе писать откровенно, но ты ни разу не дала мне слова уничтожать мои письма и не всем говорить...», «...Вчера генерал Хрипунов с женой принесли мне американскую газету, где есть статья о Глазунове... много гадостей могут написать, как видишь, даже в этих статьях... в это время нужно было все скрывать, так что мы не могли бы вместе уехать заграницу, а в Париже пришли в Советское посольство записать как муж и жена, как трудно мне все это написать...»
Она не оставила воспоминания, ее письма дочь не уничтожила. Журналистов принимать м. Александра наотрез отказывалась, общалась исключительно с духовенством и монахинями, поставлявшими ей «сводку мировых новостей», которые, по ее же словам, «зависели от настроения собеседниц».
«Меня очень беспокоит его могилка в Париже, я часто думаю, что надо Сашу перевести в Иерусалим или Россию... это, конечно, радость была бы большая перевести его сюда или же, в крайнем случае, в Россию в Алекс(андро) Нев(скую) Лавру. Но ни в коем случае не оставить его во Франции...» – изливает переживания в письме дочери монахиня Александра.
Весточки из Иерусалима к дочери полны неумолимых просьб «посыпать погребение земелькой из Вифлеема, освятить святой водичкой и помолиться». «Поцелуйте от меня могилку моего Саши дорогого – пишет она, – и положите лепесточки от роз и листочки с Креста Господня, и пришли и мне с его могилки цветочек …Вчера день рождения Саши моего дорогого, заказывала у Гр(оба) Господня панихиду ночью, настроение, конечно, не веселое… 16 июля приехали паломники – 61 человек, есть среди них одна дама, которая живет в старческом доме, в котором живет и Нютка (племянница Саши)».
В память об Александре Константиновиче в новопостроенный православный храм в Аммане она жертвует паникадило; в дар домовому храму ИППО во имя св. Александра Невского на Александровском подворье – запрестольную икону «Распятие».
Москва никогда не спит, не смыкала она глаз и в Святом Граде. На повестке дня многие годы стоял (да продолжает быть) вопрос о недвижимостях, тогда еще в Иордании, принадлежащих и управляемых историческим Императорским Православным Палестинским Обществом и Русской Зарубежной Церковью. Вопрос курировал советник посольства СССР в Аммане Сусликов Юрий Васильевич – то ли дипломат, то ли «свой человек по пагонам»; через его «отдел» в Москву шли депеши некоторых «своих» духовных лиц (РДМ МП), из-под рясы которых просвечивались «лучезарные знаки отличия» той же негласной корпорации.
Начальник РДМ Московского Патриархата архимандрит Гермоген (Орехов), лично контролировавший готовность насельников из «эмигрантской долины» сотрудничать через фильтр «финансовых поблажек», доносил «начальствующим»: «Такими монахинями являются Валентина и Феодосия, находящиеся в Александровском подворье (“Русские раскопки”). Эти монахини заслуживают особого внимания, так как они единственные, которые после выселения монахини Серафимы Путятиной из Иордании открыто общаются с нами, информируют нас об обстановке в Иерусалимской Патриархии и активно защищают интересы нашей Миссии». Сообщал архимандрит Гермоген и о вдове Александра Константиновича, о том, что «монахиня Александра поговаривает о перенесении останков своего мужа композитора Глазунова из Парижа в Москву. Только она желает, чтобы перенесение было соблюдено по всем религиозным формам…», что она «пользуется авторитетом среди монахинь раскольнических монастырей, и с нею считается их руководство. Она неоднократно вела переговоры с настоятелем русского храма в Хевроне и уже добилась его согласия встретиться со мною, правда, не открыто, а незаметно для других, на ее квартире».
Поскольку м. Александра финансово была более чем независима, заметно бросалось в глаза ее недоверие ко всем и вся, то «там» было принято решение, что подход к ней должен был носить особый характер. Святой Град сравнительно часто посещал митрополит Никодим (Ротов), бывший Начальник Московской Миссии в Иерусалиме (1957 – 1959). В апреле 1960 года председатель Совета по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР Владимир Куроедов и председатель Комитета государственной безопасности СССР Александр Шелепин направили в ЦК КПСС записку: «КГБ считал бы целесообразным на должность председателя отдела внешних церковных связей назначить архимандрита Никодима Ротова и выдвинуть его как представителя Русской православной церкви для участия в деятельности Всемирного совета мира и Советского комитета защиты мира».
В каждый свой приезд в Иерусалим митрополит Никодим в обязательном порядке встречался с монахиней Александрой, вел с ней разговоры «по душам», о хрущевских гонениях на Церковь в СССР говорил, что все это не так, происходит «перераспределение», укрупнение самих приходов ради пользы церковной жизни. Газет инокиня Александра не читала, радио не слушала, откуда ей было знать, что на «мировой сцене» Никодим отстаивал интересы Русской Православной Церкви, однако каждое выступление сопровождалось и политической частью с предписанными «свыше» резкими выпадами против империализма, колониализма, эмигрантов и т. д. Говорить умел он хорошо, включал то мягкий, то резкий тон, сохраняя при этом формы тактичности, внушительно и без промедления находил «правильные слова», насколько была в них доля правды – это другой вопрос. Все, о чем он говорил монахине Александре, было выстроено довольно гладко и для нее правдиво и интересно. Посещали ее и другие архиереи МП так называемой «никодимовской школы». Позже, во время своих официальных визитов в Мюнхен, митрополит Никодим (Ротов) будет посещать дом Елены Глазуновой, совершать краткие молебны у иконы св. Николая-Утешителя, некогда принадлежавшей Вел. княгине Елисавете Феодоровне.
С каждым днем доверие инокини Александры к московским «церковным дипломатам» укреплялось, Русская Зарубежная Церковь в ее глазах становилась все более «самочинной». Об этом периоде ярко свидетельствуют ее письма к дочери: «...Вчера в монастырях «Анастасьевских» (митрополит Анастасий, Первоиерарх РПЦЗ - прим. ред.) прославляли от(ца) Иоанна Кронштад(тского), я, конечно, не пошла, потому что они не просили на это согласия Патриарха Российского Алексия. А поступили как Самозванская кучка. Грустно, что играют именем нашего всеми любимого (нашего времени) Русского народа от(ца) Иоанна Кронштадтского...», «...Сегодня встретила Архитектора с Елеонского монастыря. Горячо защищала Русскую Церковь в России, но для них в России и в русской церкви только «Сатана» господствует, страшно слушать, что говорят и думают эти Анастасьевцы. Они, как змеи, кишат ненавистью и злобой к нашей бедной Русской Церкви...»
«Чтобы не сеялась смута», монахиням Елеонского женского монастыря запретили с м. Александрой общаться, Духовная Миссия Русской Зарубежной Церкви объявила ее «красной», то есть промосковской. Отвернулась от нее и часть русских эмигрантов во Франции, очень близких к Церкви. «Наверно, что в церкви на rue Daru ты встретишь и Настю, и Екатерину. Они из-за церковной политики ко мне не пришли, когда приезжали с паломниками, также и Аленушка Слезкина (будущая игуменья Ольга, настоятельница Покровского женского монастыря в Бюсси-ан-От – прим. ред.) …а Ксенюшка под влиянием своего мужа, который против Московской церкви, отошла и забыла все доброе прошлое…» – читаем в письме к дочери.
Как автор данной статьи никоим образом не преследую цель сделать РПЦЗ белее «Белой Церкви», как они себя десятилетиями величали, частично или в нужных случаях продолжают называть, подчеркивая свою «белоснежность». У нее свои «скелеты в шкафу», свои проблемы и искушения. Цель у меня одна: сохранить исторические факты, описать взаимоотношения «красных и белых» в Святой Земле на основе документальных данных.
А вот СССР, как таковой, его правители, монахиню Александру пугали и настораживали, этот страх сопровождал ее все годы. И снова, из ее же писем к дочери узнаем: «...когда-то Россия жертвовала для Святой Земли… Грустно, что сейчас советские негодяи только уничтожают...», «Еще у меня к вам совет и просьба не ехать в этом году в Россию, пока все яснее станет. Я пишу, прошу, но уверена, что ты, как всегда, отнесешься как к гласу в пустыне вопиющему, и результат всегда грустный бывает», «Вы 23 уезжаете в Россию, не могу сказать, что это известие меня обрадовало, так как нахожу, что нужно было еще немного обождать... Про родственников никаких не старайся узнавать, т. к. можешь и им повредить, и себе, также не забывай, что шпионы будут постоянно следить за Вами. Помнишь, как следили и за мной...»
День св. царицы Ольги был, по ее словам, «днем нашей свадьбы. Мы были в Пскове, и Саша написал духовное завещание мне…» Несколько раз монахиня Александра прилетала в Мюнхен, останавливалась у дочери – для нее в доме была устроена «келья», обставленная иконами. Леночку она обожала своей особенной материнской любовью, которую можно скорее всего приравнять слову удушье. Требовала отвечать на каждое из писем, которые писались ею почти ежедневно. Сложный механизм эгоцентризма давал сбои во взаимопонимании. А Леночка? Она очень любила маму, но хотела жить своей жизнью, танцевать под свою музыку. Ответим словами из дневника дочери: «“Как хороши, как свежи были розы“. Эти слова будят в душе воспоминания чего-то далекого, безвозвратно ушедшего, но милого. Наступает Рождество, и этот великий праздник заставляет вспоминать детство. Золотое детство! Чистое, безоблачное время, когда нет забот, нет горя, когда душа светла и невинна. Елка большая, нарядная, а вокруг нее все счастливые и веселые, и кругом радость. А теперь нет родины, нет дома. И, как бедные цыгане, бродим мы и ищем счастья. Но счастье будет!!! Жизнь начнется завтра!»
Шестидневная война 1967 года резко перекроила карту Ближнего Востока, всполошила «русскую Святую Землю». 7 июня по команде из Генштаба десантники израильской армии с востока через Львиные ворота прорвались в Старый город. Спустя год, в августе 1968 г., приняв незадолго до этого схиму с прежним именем Александра, черница скончалась на руках прибывшей из Мюнхена дочери. Часто произносимые ею слова еще долго бродили по скромной келье: « 21 ноября, день моего пострига, а я ни на одну ступеньку не поднялась духовно, все такой же великой грешницей и осталась... мне надо думать о вечной жизни, всех любить, всем простить и не иметь ни к кому злобы, все мы, люди, отошли от Бога и заблудились». Елена Глазунова обратилась к Начальнику Русской Зарубежной Церкви с просьбой похоронить маму на монашеском участке кладбища у храма Марии Магдалины, в чем ей было отказано. Схимонахиня Александра была предана земле на христианском погосте, вблизи Гробницы Богородицы. Неизвестные вандалы несколько раз разбивали белый мраморный крест и плиту, разрушали железные ограждения вокруг захоронения.
Согласно воле дочери, мне пришлось перезахоронить схимонахиню. Рабочие выкопали бренные останки, перенесли их в новом гробу в храм Марии Магдалины, установили на ночь в склепе рядом с домовиной покоящейся там принцессы Алисы, матери Филиппа, герцога Эдинбургского, супруга королевы Елизаветы II. На следующий день, 10 мая 2000 года, состоялось отпевание и погребение. В домовину схимонахини Александры положили афонскую вязаную черную сумочку небольшого размера, расшитую красной нитью, напоминающую параман. После смерти схимонахини дочь Елена увезла ее сумочку, как и другие вещи мамы, в Мюнхен. Некогда эту сумочку Ольге Николаевне прислали монахи Святой Горы в знак благодарности за щедрую жертвенность. В ней лежали носки, в которых упокоился Александр Константинович, два носовых платка, ими Ольга Николаевна вытирала чело умирающего, и надломленная дирижерская палочка «Русского Самсона» …
В нескольких метрах от могилы схимонахини Александры покоится прах генерала М. Хрипунова, благодарившего ее за дары Александровскому подворью словами: «Да воздаст Вам Господь за Ваше усердие и желание увековечить имя Вашего мужа, столь известного не только всей России, но и всему музыкальному миру. Имя усопшего раба Божьяго Александра всегда будет поминаться за каждой службой в нашем храме».
Останкам Глазунова в цинковом гробу на 36 лет окажет приют французская земля. Он «вернется» домой, в свой родной Петроград-Ленинград, в 1972 году, обретет вечный покой на Тихвинском кладбище по соседству с Чайковским, Бородиным, Глинкой, Мусоргским, Римским-Корсаковым.
Хотелось больше поведать, однако, уважая право упокоенных на то, что не обо всем можно и нужно говорить, покорно испрашивая у них прощение за лишне сказанное, смиренно покрою губы молчанием.
P. S. В тот день, когда впервые в истории человечества в космос полетел Юрий Гагарин, по всем радио и телеканалам звучала и музыка А. К. Глазунова. Летние вечера Александр Константинович часто проводил на даче в Озерках под Петербургом, не отрывал глаз от звёздного неба. Старый служитель Михайло устанавливал для него подзорную трубу и говорил: «Пожалуйте, Александр Константинович, Ларивон (т. е. созвездие Ориона) взошли-с». За ночными астрономическими путешествиями наблюдал и любимый кот композитора Мукузан.
Звезды всходят в небе над Иерусалимом, над погостом у храма Марии Магдалины умолкает доносящийся из разных концов призыв муэдзина. Вслушиваясь в тишину Гефсимании, напрягая слух, начинаешь ощущать доносящиеся из поднебесья звуки музыки Глазунова. Кажется, что под ликующие возгласы хора «Осанна в вышних» драмы Великого князя Константина Константиновича «Царь Иудейский» слышны трубы левитов, им следует пастушеская свирель и песнь Псалмопевцев. На премьере в Императорском Эрмитажном театре пел хор князя Иоанна Константиновича, роли исполняли и сыновья Великого князя, Константин (младший) и Игорь. Все три сына Константина Константиновича были убиенны в Алапаевске. Закрываешь глаза, и кажется, их неземные голоса звучат сейчас здесь в «Песне учеников» Иисусовых («И жаркие сердцу моленья / Всегда и везде пред Тобой»). Сквозь прекрасное пение Иоанна, Константина (младшего) и Игоря прорывается взволнованный голос их отца, автора драмы и исполнителя роли Иосифа Аримафейского:
Тебе, Воскресшему, благодаренье!
Минула ночь, и новая заря
Да знаменует миру обновленье,
В сердцах людей любовию горя.
Звуки ангельских голосов мистерии подымаются к вершине Елеонской горы, к женскому русскому монастырю, где за алтарем у стены Спасо-Вознесенского храма Святая Земля приняла в свои объятия без гроба, в белом саване, игуменью Тамару, третьего по рождению ребенка и первую доченьку Великого князя Константина Константиновича - княжну Императорской крови Татьяну.
Спи же, милая, спи, почивай
Под аккорды моей серенады!
Пусть приснится тебе светлый рай,
Преисполненный вечной отрады!
Пусть твой сон и покой
В час безмолвный ночной
Нежных звуков лелеют лобзанья!
(стихотворение Вел. князя Константина Константиновича, 5 марта 1882)
Н. Воронцов Председатель исторического ИППО Председатель Фонда им. А. К. Глазунова (Мюнхен)
.
«Помяни его, Господи, во царствии Твоем»! Панихида по В. Н. Хитрово у Порога Судных Врат 
Светлая Память Заветная и Вечный Покой в Колыбели Праведных Сердец Воинам и Жертвам Второй мировой войны! 
2026-07-08 23:43
0
2026-07-08 23:43
0
